Нельзя сказать, что обитатели коммунальной квартирки, что на Патриарших прудах, живут весело. Но зато частенько их смрадная, кастрюльно-паутинная конура оглашается лихо- полоумным пением и звоном гитары, раздающимися из ванной. Это моется, обычно подолгу, часа три-четыре, Ваня Кирпичиков, давний житель квартиры и большой любитель чтения. Больше за ним никаких странностей не замечали. Предлагаем его записи. Записи Вани Кирпичикова Иные людишки, особенно которые не от мира сего, все время говорят мне: чево-то ты, Ваня Кирпичиков, так долго моесси в ванне. А я им, оскалясь, отвечаю: оттого что тело свое люблю. И верноить, ванна наша грязная, никудышная, клозет рядом, а тараканов и крыс как баб на пляже, так что, окромя моего тела, там ничего интересного нету. Правда, освещение палит, как все равно свет в операционной, но это для того, чтобы тело видней было. А в теле-то и весь смак... Я на собственное тело как кот на полусумасшедшее масло смотрю... Вроде вкусно, но чудно больно. Но начну впервой, по порядку. После работы, когда я, через каждый ден, заграбастав одежонку погрязней, я, - читатель, люблю, из ванны вылезаючи, во все грязное одеться, так противоречия больше - так вот, заграбастав одежонку, с гитарой под мышкой, шныряю я по нашему длинному коридору в ванную. Соседи, как куры глупые, уже сразу волноваться начинают. - Наш-то уже в церкву свою безбожную побег, - говорит обычно старушка Настасья Васильевна. А я, Ваня Кирпичиков, уже из ванны, запершись, иной раз крикну: «Душу, душу трите, паразиты!» Потом уши пухом заткну, чтоб не смущали меня всякие собачьи вольности и крики. Разденусь - и брык в воду. Вода для меня, что слезы Божьи, ласкают, а все равно непонятные. Но каюсь, опустил, опустил... Теперича я этим мало занимаюсь, больно страшно... Но раньше бывало... Прежде чем воду напустить, я, бывалоча, ложусь в сухую ванну, без воды, голышом, и, раздвинув пасть, со смешком в единственном моем глазу любуюсь чудесам тела своего... Если и ржу, то громко, на всю хвартеру... Мне стучат, а я еще громче кричу, потому что в ухе-то я совсем обособленный... А чудес на мне видимо-невидимо... Ежели взять, например, волосье, так что ж я, по Божьему пониманию, всего-навсего лес дремучий?! Ха-ха... Меня не обманешь... Еще люблю язык свой в зеркалах разглядывать... Иго-го... Больно большой и страшный, как сырое мясо... А какое я, Иван, имею отношение к сырому мясу. Во мне душа во внутрях - а не сырое мясо. Часто, положив, помню, ногу на ногу, я в другое мясо свое, на бедре, долго-долго вглядываюсь. - Ишь, мясцо, а ведь не скушаешь, - подмигиваю глазком своим. Иногда лупу возьму и через нее в ногу всматриваюсь - извилин-то сколько, извилин, а еще профессора говорят, что они только в мозгу... Я те дам в мозгу... Я сам себе доктор. Было дело, правда, один раз я забыл, что я доктур, и совсем дошел. Взял я тогда с собой в ванную вместо гитары ржавый столовый прибор и решил самого себя съесть. Я ведь иной раз бываю религиозный. Что ж - думаю - кур жрем, а до себя не дотрагиваемся. Не ладно это, Иван Пантелеич. Дело было к вечеру, тихо везде, спокойно, даже птички щебетать перестали. Им-то что, птичкам. Они себя не едят. Потому как нет у них разума. Так вот, помню, разлегся я тогда в сухой ванне, нож о зубы свои как следоваить поточил... И нет чтобы тихо все сделать, по-интеллигентному, по-товарищески, общипать там мясцо на ляжке, приглядеться, обнюхать, облюбовать - нет, раз! как саданул что было сил в ляжку... Крови-то, крови потекло, хоть святых выноси... Я и облизнуться не успел. Изогнувшись по-обезьянему, я все-таки припал. И радость-то велика, Ваня, собственную кровь пить! По губам у меня все текло, неповоротливый я такой, словно простуженный. Кровь-то в мое горло так и хлещет, в животе, как в берлоге, тепло, а я думку думаю: боевой ты, Ваня Пантелеич, - думаю, - Бонапарте, и почти поэт... Я в ентой крови как бы сам из себя переливаюсь... Из ляжки в горло... Круговорот природы, игра, так сказать, веществ... Ване Пантелеичу бы по этим временам у руля Всяленной стоять, с звездами перемигиваться... И-их... Только помню, ослаб я тогда. Ванна в крови и в каком-то харканье... Встаю, еле подштанники надел - ив коридор, к народу! Вид у меня, правда, был дикой, окровавленный, тело голое, как в картине, и глаз блуждает... Но ничего, народ - добрый, подсоблять начал. А я кричу: «Я уже нажрамшись, спать теперь хочу... Ишь, ангелы...» Вот какая была история. Рана потом зажила. Но этот случай стал, можно сказать, экстренный. Снова я себя так неаккуратно не ел. Иной раз только кулак в рот засунешь и сусешь для воспоминания. Но больше я теперь к телу своему отношусь умственно, с рассуждением... Пугает оно меня. Иной раз вот ляжу, ляжу в сухой ванне - час, другой, - все в тело свое пристально, как етот инквизитор, всматриваюсь... Мозга почти не работает, только удивление так шевелится, постепенно, часами: ух, - думаю, - тело какое белое, с закорючками, загадочное, ух и чудеса, чертова мать, и почему нога впрямь растет, а не вкось... Ишь... С одной стороны, вижу ево - тело - как предмет, как тумбочку какую чужую... с другой стороны, ево чувствую изнутри... Ишь... Так гул-то во мне нарастает и нарастает, я глаза на тело свое пялю, пялю, да вдруг как заору. Выскочу из ванной, дверь настежь и бегом по коридору. Это я от тела своего убежать хочу... Бегу стремглав... А сам думаю: ха-ха, тело-то свое ты, Кирпичиков, в ванне оставил... Ха-ха... Скорей, скорей... Беги от него... Надоело ведь... Ошалел от него, проклятого. Соседи во время этих историй на крючки запираются. А я свет погашу и в шкаф плотный такой с дверцой забьюсь: от собственного тела прячусь. Как бы еще не кинулось, не придушило меня, ненормальное. Я из шкафа тогда, граждане, по два дня не выхожу. Даже молитвами меня оттуда не выманишь. И то правда, было со мной одно происшествие, не пойму - то ли во сне, то ли наяву. За мной собственное тело, голое, с топором по улице гонялось. Я бегу - а оно за мной. «Караул, - кричу, - куда милиция смотрит!» Так вот, бежим мы, бежим - я с криком, а тело молча, за мной, мимо старушек сиворылых и всяких оглоушивающих вывесок. Народ на нас - ноль внимания, только одно дитя рот разинуло. Я вижу - спасу нет; юрк в подворотню - и в помойный бак. Сознание у меня совсем неприятное сделалось. Жду. Вдруг стук о крышку помойную. Обмер я. Потомыч крышка приоткрывается, и вижу я - харю тела моего, на меня смотрящую... Ну я туда- сюда... Съеживаюсь... И вдруг - чмок! - поцеловал тело мое в губки. И знаете, разом сняло! Тела уже не было, тело стало при мне, спокойное, как у всех. Я из бака осторожненько так вылез, огляделся на Божий свет и покачал головой: «И какую же только хреновину Создатель на этом свете не выкинет... Ишь, проказник». И удавил маленького, тщедушного котенка... Ну а вообще-то я веселый... Не всегда, не всегда Ваня Пантелеич так кондов. Я ведь побаловаться люблю. Но только не в сухой ванне. Я уже говорил, что вода - как Божьи слезы. Когда я гнусность свою - телеса - окунаю в эдакое теплое пространство, то я совсем сам не свой делаюсь. Точно меня Душа расслюнявила. И весь я от мира - водицей этой - огороженный. Мыслишек никаких, но зато слух - на радость и на полоумие обращен. Оплескав слезками мира сего тело свое драгоценное, наглядевшись, нанежив клетку каженную, я ручищу протяну и с табуретки гитару - хвать! И улыбка-то на мне тогда Божья, как все равно у князя Мышкина. Прям до ушей. Но громкая. Треть тела моего с головой - вне воды, в руках мускулистых - гитара... И как зальюсь, как зальюсь, бывалочи, песнею... «Не брани меня, родная, что я так его люблю» или «Не могу я тебе в день рождения...» Так что гул по всей квартире стоит. Милицию вызывали, но я от всех диаволов водицей этой завсегда огороженный. Но хватит, хватит об этом, братцы. Я ведь идти к концу хочу. А недавно я на все плюнул. Посоветавшись - смеха ради - со старым корытом, висящим у нас в ванне, я насчет тела своего точку поставил. Нет у меня тела - и все. А что же я тогда мыть буду? И решил я тогда, Ваня Кирпичиков, мыть вместо себя вешалку. Куклу на нее драную, без личика, для видимости одел - и все. Сам на тумбочке голый сижу, в темноте, иной раз песенку заунывную завою - но вешалку полоскать полощу, водицей горячей брызну. И словно я теперь становлюсь загробной. Нет у меня тела - и все. Вместо тела - вешалка, которая там, не у меня, а в ванной. А я сам по себе, холеный такой и высокоумный. Соседи ничего не понимают, а я все отдаляюсь и отдаляюсь. И чудно - как тело свое я таким путем от себя отдалил, грусть у меня сразу пропала. И тело мое стало спокойней: с топором за мной уже не гоняется. Знает - я ему честь отдаю, в ванне мою. В шкаф я больше не прячусь, знаю, знаю, покой для меня наступает на свете. А то раньше: лишь в комнату свою зайду, то под стол загляну, то под кровать - не прячется ли где с ножом мое тело?! Все ведь от него можно ожидать, одичавшего. Но теперь спокойней, спокойней. А когда вовне спокойно, никто тебя не тревожит, съесть не хочет - я теперь никогда не порываюсь, читатель, себя съесть; пропало все, не пустоту же есть - когда вовне спокойно, то и в душе весело-весело и все на дыбы становится. А вчерась я с телом своим навсегда расстался: помыл вешалку как следоваить, поцеловал, словно мать родную, простился - и все разом сжег. В ванне. В сухой. Огонь так и полыхал из окон. Прямо на улицу... Пожаром. ...О Господи, какое во мне спокойствие. Таперича Ване Пантелеичу большие дела предстоять.
Решил вот написать свою историю. В правдивость её верить никого не заставляю, просто хочу поделиться... Так вот. Был 2006й год, мне было тогда 19 лет и я только-только закончил техникум. Жизнь вроде налаживается, но не тут то…
Сегодня речь пойдет об ремонте в ванной комнате. Именно в ванной очень важно создать уют и красивый дизайн. Начиная от пола и стен и заканчивая мебелью и аксессуарами. Каждый из нас стараеться сделать это…
Настоящим бичом русского народа, проживающего в равнинной и часто болотистой местности, при избытке растительности и неизвестности лекарств, была лихорадка. К лихорадочным заболеваниям относились многие (в том числе…
Наши студенты работали на восстановлении кровли одного храма. Причем храм на время ремонта, естественно, не закрывали. После окончания основных работ стали разбирать леса. И вот - один на крыше держит ногой…
Черт - один из самых вездесущих и популярных героев крестьянских поверий. Это обобщающее, родовое название для различных нечистых духов, всей злой силы, нечисти. В народном представлении существовала целая «табель о…
Так рассуждали, имея в виду, что если болезнь, которой страдает больной, не та, от которой ему предназначено умереть, то он выздоровеет, хотя бы лежал при последнем издыхании. Воззрения наших предков приписывали…
ИВАНСтаринная форма: Иоанн. Древнееврейского происхождения, означает: Яхве (Бог) смилостивился, помиловал (дар Бога).Иван - распространенное русское имя. Носителем его может оказаться и умненький пай-мальчик, и шумный…
Я хочу рассказать вам эту историю, которая случилась со мной семь лет назад. В ней все правда. Мне было тогда 20 лет, а моей сестре Свете - 16. Живем в одном городе, но отдельно: я один, а она с родителями.Как-то раз сестра…
1. Поручик Ржевский просит денщика: — Я сегодня иду в ассамблею. Расскажи мне какую-нибудь забавную историю. Я порадую господ офицеров. — Я расскажу вам, вашбродь, как в Австралии аборигены ловят страусов. Они бреют…
Этим летом пришлось добираться на НАШЕСТВИЕ автостопом. Один из подобравших на дороге 3х обормотов с огромными рюкзаками был парень-дальнобойщик (СПАСИБО тебе большое! ) Он нам рассказал следующее:у дальнобойщиков…