От огня, вокруг которого мы сидим, кажется, будто ночь за нашими спинами совсем черная. С одной стороны — лес, с другой — чахлый луг, примыкающий к топи. Небо звездное, а вот луны нет.
— Ну, кто будет рассказывать? — ноет Толян. — Давайте уже.
Я смотрю на Фофана, Фофан на Тоху. Грюк крутит головой. Леонид пялится на огонь своими рыбьими глазенапами.
— Так и будем молчать? — не унимается Толян.
— Почему молчать? — кривится Фофан. — Ты вон не умолкаешь.
Толян надувается.
— Ладно, — вздыхает Тоха. — Слушайте про черные очки.
Мы слушаем.
— Один пацан хотел себе черные очки купить. Чтобы крутые были, и не очень дорого. В магазин пошел, а там такие цены — трёхнешься. Ну, он на рынок почапал, где хачи очками торгуют. Стали ему предлагать всякие адидасы-поляроиды. Пацан одни примерил, другие — не нравятся: то сидят криво, то поцарапанные какие-то. Тут какой-то продавец ему говорит: «Вот как раз для тебя! Держи!» И очки протягивает. Пацан посмотрел — очки прикольные. С черепушками на дужках. «А сколько стоят?» — «Со скидкой отдам! На сто рублей дешевле!» Короче, повелся он. Пыльные только очки оказались — наверное, долго никто не брал. Он их пальцем протер, нацепил. Мутновато, вообще-то, но носить можно. Деньги отдал, на выход направился. По рынку в черных очках бродить трудно: народу много, все мельтешат, а тут еще стекла изнутри бликуют. Пацан пару раз, чтобы в хмырей, перед носом выскакивающих, не врезаться, тормозил так, что все вокруг шугались. Плюнул он, очки на шею повесил и пошел. На другой день собрался потусоваться. Очки надел, вышел из квартиры. Тут как раз на лестничной площадке соседская дверь приоткрылась, соседка вылезла — мусор, что ли, выбросить. А в двери за ее спиной — целая толпа. Пацан ей: «Здрастье, Марь Иванна! Гости у вас?» Та в ответ: «Здравствуй, с чего ты взял?» — «Так ведь вон сколько народу!» Соседка головой покачала: «Странные у тебя шутки!» Пацан пожал плечами: дура старая! Явился на тусу. В очках. Туда, сюда. Пива взяли. Он бутылку начатую возле ног поставил, видит краем глаза — кто-то к ней сзади тянется. «Хапки убери!» А кто — убери? Никто его пиво не трогает. Пацан на измену сел. Проморгался, очки задом наперед перевернул, на затылок. И тут стали ему в голову мысли мертвые лезть. Через черные стекла.
— Это как? — не выдерживает Фофан.
— Каком вниз, — огрызается Тоха. — Мертвые, и все тут. Чуть умом он не повредился. А, может, и тронулся даже. Немного. Тут пацан сразу все и понял. Он сквозь черные очки покойников видел.
— Днем?
— А хоть бы и днем.
— Лажа!
— И что они делали? — цедит Грюк.
— Известно, чего. Жизнь у живых сосали.
Грюк толкает Фофана локтем:
— Допёр? Сосали! — и тычет пальцем себе в низ живота.
Фофан ржет. Тоха злится.
— И чем дело кончилось? — спрашиваю я.
— Известно, чем. Помер пацан.
— Почему? — не понимает Фофан.
— Так мысли ж у него уже мертвыми стали.
— А!..
Фофан неожиданно притихает. В тохиных словах есть какая-то жуткая логика.
— Чья теперь очередь? — нарушает Толян молчание.
— Твоя, — лениво поднимает Грюк губу.
— С чего бы это?!
— А кто признался, тот и усрался.
— Да пошел ты!..
— Эй, — примирительно окликает Фофан. — Спокойно, я расскажу. Про собаку.
Про собаку — так про собаку.
— Малец один ночью не спал. Сидел в комнате с открытой форткой. Слышит — за окном собака воет. Страшно так, тоскливо. Самой не видно в темноте, только голос. Он к мамке: «Слышишь?» А та тоже не спала. Как напустилась на него: «Хватит глупостями заниматься! Не слушай ее!» — «Почему?» — «Вот надеру уши, узнаешь!» То, се — малец пристал и добился, чтобы мамка объяснила: «Собаки смерть чуют. Раз эта воет — значит, смерть рядом. Ты, сынок, внимания на вой не обращай. А иначе худу быть». Легко сказать! Как тут внимания не обращать, если звук такой, что уши закладывает?
Фофан замолкает.
Толян не выдерживает:
— А дальше?
— Все правдой оказалось, как мамка и говорила, — качает Фофан головой. — Через сутки умерла.
— Мать?!
— Собака…
Грюк фыркает. Фофан не выдерживает и снова ржет, едва не заваливаясь. Оба они веселятся, как гоблины.
— Мудаки, — обижается Толян.
— Ты, Толян, сам мудак, — высказывается Грюк. — Все тебе хочется про какую-нибудь хрень послушать. А вот представь: сидишь это ты здесь, и вдруг вон там, над топью, появляется свечение… Ты скок, а оно все больше, страшнее… И понимаешь ты, что не убежишь… И мы тебе не поможем — самим ведь не спастись…
— Ё, — скисает Толян. — Хорош. Чего пугаешь?
Фофан, на которого Толян не глядит, подмигивает Грюку.
— Я сейчас сам что-нибудь расскажу, — торопливо предлагает Толян. — Хотите?
— Валяй.
— Ну, одному кренделю малолетнему нужно было купить галстук для школы. Красный. Он, разумеется, в магазин. А там галстуки лежат — вроде, как обычные, но не красные, а черные. Делать нечего, он черный галстук взял. Продавец спрашивает: «Ты уверен?» Шкет: «Да!»
— А в чем фишка? — не врубается Тоха. — У нас в лицее у всех галстуки черные. Кто ж красный станет носить, как лох?
— Это давно было, — отмахивается Толян.
— Про пионеров слыхал? — поясняет Фофан.
— Аа, понял.
— Вот. Пришел он в школу в черном галстуке. Училка: «Ой! Ай! Как не стыдно? Сними немедленно!» Тот снимать — не снимается. Училка визжит, к директору шкета тянет. А у него узел на горле сам собой все туже и туже затягивается. Пока спохватились — у шкета фейс почернел, как галстук. А галстук, наоборот, красным стал. Это он крови напился.
— С чего бы галстук кровь пил, если пацана не зарезало, а задушило? — сомневается Фофан.
— Купи себе такой же, повяжи — и разбирайся, в чем там дело! — с вызовом гоношится Толян.
— Долго уже сидим, — изрекает вдруг Леонид. У него одутловатое лицо, и глаза совсем квелые. Он старший, и поэтому даже здесь, возле съежившегося огня, делает вид, будто присматривает за нами.
— А куда торопиться? — небрежно роняет Грюк.
— Можно успеть еще что-нибудь послушать, — заискивающе предлагает Толян.
— Мужик один работал с подростками воспитателем, — заводит Леонид. — Клуб организовал спортивно-туристический. В подвале.
— Слышали уже про такое, — морщится Фофан.
— Ребятня вступала. И каждый писал на бумажке: «Хочу покорить горную вершину». Или: «Хочу уйти в открытое море». Вроде заявлений.
— Знаем, знаем, — присоединяется к Фофану Тоха.
— Мужик всем испытания устраивал. Поодиночке. На смелость и выносливость, — не обращает на них внимания Леонид. — Кого душил петлей, кому вены колол. И слово с каждого брал, что это — секрет. Вроде тайного экзамена.
Меня отчего-то охватывает беспокойство.
— Иногда подростки пропадали. Домой не возвращались, в клубе их больше не видели. Милиция начинала розыск. Мужик следователям бумажки подсовывал — про горы там, про море или про подводную лодку на льдине. Мол, подались герои за подвигами. Костры, первопроходцы, и все такое.
Леонид жует белесыми губами. Неприятно это у него получается — будто пробует на вкус что-то, чего я бы в рот не взял.
— А однажды в клубный подвал проверка нагрянула. Пожарная комиссия. Говорят: «Что это у вас за дверца в углу? Откройте-ка!»
Меня уже мелко трясет. Леонид поднимает на меня снулый взгляд и продолжает, словно только мне и рассказывает:
— Мужик отнекивался, что не знает, где ключ. Вроде, никогда дверь не отпирал и не видел, что там за ней. Может, служебное помещение с трубами, а, может, и просто шкаф. Кончилось тем, что замок взломали. И только дверь открыли…
Леонид дергается всем телом. Я всегда заранее чуял неприятности: оглушительный вопль пропиливает мне голову. Тоха и Фофан взвиваются, Грюк вжимается в черную траву. Звуки ночью разносятся далеко, не ослабевая, точно единственное, что глушит их в другое время суток — солнечный свет.
Из-за леса, от ближнего поселения, с чьего-то двора летит, пропарывая блекнущую ночь, крик разбуженного прежде времени петуха. Грюк беззвучно ревет, раззявив пасть. Леонид опадает перепревшей квашней. Чахлый болотный огонь в центре нашего круга гаснет, Тоха, Фофан, Толян расплываются, я погружаюсь во тьму, куда нет доступа ни петушиному кукареканью, ни тому, что за ним последует. И — корчась и распадаясь — я еще успеваю порадоваться, что, в сущности, дешево отделываюсь, проваливаясь в тартарары прежде, чем над топью возникает жуткое свечение, которое быстро охватит весь горизонт от трясины до леса и исторгнет из себя губительное огненное солнце.
Лежал я как-то раз в больнице с воспалением легких. В большой больнице — второй городской. Как раз в новом ее здании, что недалеко от КЗ «Минск». Лежу я, значит, в пульмонологии, лечусь потихоньку, на прогревания хожу, которое делают в помещении этажом ниже.
Однажды возвращаюсь я с процедуры, как раз мимо лифтов к лестнице прохожу и вижу, как тетка какая-то мечется по площадке. И то подходит к дверям лифта, то отскакивает обратно. На пролете этом людей ходит очень мало, все в основном пользуются лифтами около центрального входа. А тут один служебный, а второй, похоже, вообще сломан.
Прохожу я мимо этой женщины. Стараюсь прикинуться ветошью, мол, меня тут нет, я плод вашего воображения. Не прокатило. Сцапала меня она за локоть и как давай говорить, что в шахте кто-то плачет, да так жалобно, что сердце разрывается. Как ребенок. Что надо лифт открыть, персонал позвать.
Психиатрии в больнице нет, только неврология. Погрешил на нее. Ну, выпустили тетеньку раньше срока, с кем не бывает? Послушал я ее, послушал, потом стал объяснять, что детского отделения в больнице нет, детей сюда никто не водит, откуда же взяться ребенку, да еще в шахте лифта? Служебного лифта. Даже предложил ее до неврологии проводить. А женщина давай меня к лифту подталкивать, типа, сам послушай. Я подошел к этим дверям, солидным таким, стальным. Подумал, может, отвяжется, если скажу, что не слышу ничего. И вот тут начинается самое интересное.
Прижался я ухом к этим дверям. Сперва ничего не было слышно, только гудение где-то далеко. А потом я услышал всхлип. Секунды через четыре еще один. Потом вроде кто-то подышал и начал хныкать. Еще через пару секунд до меня дошло, что звук действительно доносится с обратной стороны. То бишь из шахты. Плакал вроде как и правда ребенок, но звуки были какими-то искаженными. Мне тогда показалось, что это вовсе не ребенок плачет, а взрослый пытается обмануть нас. После каждых натужных всхлипываний слышалось сипение, словно кто-то большой и старый втягивает в себя воздух.
Я тогда здорово перепугался. Кинулся на эту тетку. Почти кричал ей, что там нет никого, велел ей убираться... Много чего я ей тогда наговорил. А она посмотрела на меня и спросила:
— Там ведь не ребенок, да?
Я промолчал. Тетка перекрестилась и кинулась вниз по лестнице. Я остался один. И тут со стороны закрытых створок лифта послышался смешок. И, черт возьми, я готов поклясться, что в них кто-то тихонько поскребся.